Запомнить этот сайт


Рекомендуем:

Анонсы
  • Лето 2 >>>
  • Повесть >>>
  • Люськина осень >>>
  • PostScriptum >>>
  • К темам Китса >>>





Произведения и отзывы


Случайный выбор
  • Хокку  >>>
  • Мадам Сирота  >>>
  • Осень 13  >>>

 
Анонсы:


Анонсы
  • Мадам Сирота >>>
  • Лето 1 >>>
  • Мадам Сирота >>>
  • Внимание, малолетки >>>
  • Жмурки на дурке >>>






Жмурки на дурке

Жмурки на дурке

Посвящается Ивану из «жёлтого дома».

 

«Тот, кто спасает одного человека спасает весь мир».

Ветхий завет.

 

Закончилось календарное лето: чуть замешкалось, потопталось на конечной остановке у Пересыпского  моста, заскочило в последний трамвай на полном ходу, загремевший вверх по Ольгиевскому спуску, и, распрощавшись – мол, пока, олёрики, пока, — умчалось за оклеенное серыми облаками небо.

Юность шмякнулась о булыжную мостовую, и надежды рухнули в тартарары, когда перед Лёшкиными глазами замерла Централка. Городской следственный изолятор  — фундаментальная постройка из красного кирпича, наполненная звенящей тишиной, пропахшая махрой и стойким запахом дешёвых сигарет, враз слопала Лёшку и не поперхнулась. Здесь нивелировались судьбы, сплетённые в похожесть формулой: «все — ни за что» и различимые только по составу преступлений: «от указа УПК — восемь лет и пока».

Побег? Только Грише Котовскому, бессарабскому отчаянному налётчику, удалось смыться из Одесской  централки... Теперь тут оказался Лёша... Сразу за порогом казённого дома ему приказали:

«Стоять, молчать и сидеть!». Сидеть парню не хотелось, бежать – шансы наравне с мёртвыми, а вот закосить под дурачка, пожалуй, можно...

…..

Вскоре в камере, где отбывал подследственный Алексей, завелись черти. Днём они не донимали, а вот по ночам нечистая сила сквалыжничала, играя в карты,

материлась не хуже балтийской матросни, распевала блатные песни и по фене болтала(1). Сей беспредел Лёшка терпел недолго: он схватился за метлу и погнал нечистую силу вон... Погнал Алексей дурочку и попал в неё. В «жёлтом доме» на обед макароны. «За окном сентябрь»... — голос Аллы Борисовны рвётся в душу из пластмассового приёмничка-точки.

Осенней песней дрожит тоска в тихой Слободке-Романовке, в «жёлтом доме» по «Маяку» продолжает петь Пугачёва: «...провода качает, за окном с утра серый дождь стеной...». Дождь быстр, зол, агрессивен, нападает на стёкла, пытаясь раз- рушить их и, ввалившись в процедурную, выбить из волосатой руки сестры-гренадера стеклянную колбу с длинной иглой и стальным поршнем... Три дня как к Лёшкиным процедурам добавили лечение, которое началось с укалывания

грязным холодцом серы: в две точки, потом — в три точки, а сегодня уже – в четыре.

Теперь в его жизни не осталось запятых – одни точки да определения  типа:  «Стоять,  сука!»,  «Лежать,  морда!»,  «Тамбовский волк тебе товарищ!», «Кровью

будешь харкать!». Лёша стоит на полусогнутых и сплёвывает почерневшую кровь в «толчок», похожий на застывший кратер вулкана. Зловоние не помеха – обоняние у подследственного больного ослабло после двух точек. А к четырём пропали остальные чувства.

Теперь редко ярким всполохом вспыхивает любовь. Люся всё реже забредала в наколотую всякой дрянью Лёшкину память. Вот она стоит у мигающего синей лампочкой лунохода, а инопланетяне в милицейской форме заламывают Лёхе руки. Немая, идёт она по коричневым, ободранным, как половые тряпки, лужам, беспорядочно разбросанным замарашкой-осенью по переулку. У Люси промокли ноги, она бродит по осени одна.

Вот такие жмурки на дурке... Алла Борисовна печалится осенним хитом: «Этим летом я встретилась с печалью, а любовь прошла стороной».

Лёша прижимается к пористой стене и плачет. Слёзы обрываются с карнизов век и медленно скатываются к подбородку, путаясь в щетине. Физическая боль почти не ощущается, в душе застоявшаяся обида, — тяжёлый воздух давно непроветренной комнаты.

— Удар по печени заменяет бокал пива, — в беззубый рот цедит санитар, обходя Лёшку вокруг. — Обратно «к хозяину» не запросился, а, ночной дворник? Чертей всё гоняешь, на дурака косишь, не надоело?

— Дай закурить! Дай закурить! — вдруг вмешивается в происходящее сумасшедший Иван.

Санитар замахивается на голос...

— Ну, дай закурить! — жалейкой заходится огромного роста Иван, прикрывая стриженую голову крепкими руками. — Я Иван-Болван-Таракан! Дай закурить или убей меня, но лучше дай сигаретку...

«Дай? Дай! Дай» — мечется в полутёмном коридоре; это Иван семенит за санитаром.

«Снова птицы в стаи собираются, ждёт из-за моря дорога дальняя»...

Последний птичий клин южнее Лёшкиного юга прощается с Одессой до следующего лета: «Пока, олёрики, пока!» ...«Яркое, весёлое, зелёное, до свидания, лето, до свиданья!»

Прощай, Люся! Не ходи больше по лужам. Тебе ещё доведётся полюбить в летней акварели. Не стоит ждать и бросать карты на Бене Монес: больше Лёшке не выдержать, четыре точки – предел. Дальнейшее упорство приведёт к следующему оздоровительному этапу — там будут прикручивать к постели мокрыми эластичными бинтами. Вчера на Лёшкиных глазах эту процедуру проделали с фальшивомонетчиком из Измаила... Когда бинты стали подсыхать, послышался хруст, и этот парень заорал: «Мама» и «Тюрьма».

Больные ходили вокруг страдания: кто — безучастно, кто — с интересом, кто — с блуждающими на лицах улыбками: нашлись и желающие поучаствовать.

Васька-морж отпускал реплики: «Это за то, измаилец, что ты в Антарктиде моржей за усы таскал». Васька хохотал так, что у Лёшки холодели руки.

— Терпи, не выдавай наших, Зоечка, — шептал по-тихому двинутый Зак, бывший бухгалтер центрального универмага.

Чувство страха вышло на поклоны из-за кулис Лёшкиной души, уши засыпало аплодисментами, в голове зазвенела контузия, и — вдруг всё стало безразлично...

Сумасшедший Иван оттолкнул Ваську и стал разрывать бинты своими ручищами, не забывая биться в истерике и, как обычно, просить на понюшку табаку: «Дайте ему закурить! Развяжите руки! Он хочет закурить! Он курит гаванские сигары фити-мити из зелёной коробочки, которая стоит в Мавзолее...».

Подоспевший к месту событий санитар заработал дубинкой по спине Ивана, который с трудом рвал мокрый эластик и орал: «Не бейте меня! Я Иван-Болван-Таракан! Дайте ему закурить! Дайте! Дайте! Дайте...».

Ивана скрутили, уволокли в процедурную, где успокоили, а финансиста оставили: он лежал без сознания, без мучителей-бинтов, сорванных сумасшедшим Иваном.

Финансист пришёл в себя и сдался:

— Везите меня под вышку! Да, я заслужил высшую меру наказания, провинился, виноват: пихнул советский радужный четвертак с профилем Ленина из мавзолея

социалистической экономики. Ату меня, ату! Только поскорее увезите в тюрьму из психиатрической лечебницы!  Готов  давать  чистосердечные  показания,  все подпишу!

Он сдался, а Лёшка — нет. Поэтому и сегодня — уколы в четыре точки, боль, температура, рвота... стало не до чертей... Нет, черти остались, не спросясь: они, теперь реальные, мохнатые, в больничных халатах, белых шапочках с красными крестиками, нагло кружились вокруг Лёши.

«В четыре точки! — скомандовал старший. — Доктор назначил, значит — два укольчика под лопатки и два в жопу! Вперёд! Ату!»

По его указке черти схватили Лёшу... Боль и тяжесть хворостом заброшена в голову — запылали мозги.

Где-то высоко загорелся жёлтый шар и полетел прямо в лоб...

Лёша открыл глаза: яркое слепившее светило оказалось обычной электрической лампочкой в 60 свечей. У предметов стали определяться очертания. От балконной

решётки отделилась крепкая фигура Ивана. Лёшка приподнялся на слабых руках, в тумане его продрогшей души стало уютно на все 60 свечей тюремного солнышка, подсветившего надежду, и тепло побежало по телу обычным маршрутом.

— Поговорить нужно. Только не здесь, в уборной, — сказал Иван.

С Лёшей говорил Иван, конечно же, не таракан и совсем не болван — здравый человек, и его необходимо выслушать.

Иван замоноложил, словно снегом первым, белым пушистым, посыпал:

— Брось дурить, парень, вымочись на свой срок и возвращайся к хозяину, беги отсюда поскорей!.. А если задержишься ненадолго, получится, что навсегда, поверь... Бывает, выходят, но скоро, слышишь, Алёша, очень скоро возвращаются обратно: это вечная прописка — «жёлтый дом». Всех «косивых»(2) на чистую воду всё одно вывели, а кто задержался к подтверждению диагноза, настоящим

психом стал, сам того не заметив. Вот, к примеру, Бандеровец — теперь полный кретин в кубе. Они в селе западенском от скуки пухли, женщину стали насиловать, а как муж внезапно вернулся в самую

кульминацию — и за вилы; Бандеровец схватился за обрез и девять граммов между рогов первый отправил. Потом — гайда на вороном,  в  горячую  пору  жатвы,  когда  родной  колхоз  «Мудищевский партизан» по утрам пьёт парное молоко вместо привычного рассола, когда советские колхозники и колхозницы ведут ос- мысленную жизнь, засыпая закрома родины зерном, заливая бидоны

неразведённым молоком, он скакал на лошади, палил из обреза по  родным  односельчанам,  может,  и попадания  были...  Теперь Бандеровец  стреляет  из  деревянной  трехлинейки,  сварганенной мной из куска старой фанеры, скачет верхом на швабре, рассказывает уборщице, что это лошадь, что он совершенно нормален, пребывает в полном здравии и приставлен к охране западных границ нашей Родины... Пора расходиться. Да вот, возьми курево, — Иван протянул Лёше сигареты «Прима», — здесь десять штук, остальные я подсунул Финансисту, всё, что стрельнул за неделю.

— А тебе, Иван? Ты как без сигарет?

— Я, парень, только дым пускаю, легенда для бывшего спортсмена. Меня под мокрую подвели, несговорчивым оказался, знаю, по чистой случайности, много про бывших воров в галстуках и с партийными книжками. Доказать свою невиновность не смог и теперь, как видишь, борюсь другим способом. Всё одно в тюрьму не сяду, потому как прав. А ты, паря, молод и незачем личность разрушать. Тикать тебе отсюда надо, в Централку, обратно проситься поскорее...

Ты послушай меня и поверь, я многим сейчас рискнул, чтобы тебе помочь. Гайда! — с украинской лукавинкой добавил Иван.

Через несколько минут Лёша впервые за несколько недель легко погрузился в тополиный пух сна, под вороний храп палаты...

Утром начала работу врачебная комиссия. Лёшка был третьим в очереди.

Огромных размеров тётка, врач-психиатр, в белом халате с островами пятен, скорее походившая на мадам Стороженко,(3)  смотрела в жирные стёкла очков и слушала Лёшу:

— Я здоров, доктор, просто испугался срока, нервишки качнулись, выписывайте, я нормален и чертей по тюрьме гонять больше не собираюсь. А если вы сможете убедить наш самый гуманный суд над детьми в том, что больше вообще не буду, хотя не знаю — что, то я...

— Сегодня же на выписку, — прервала Лёшу врач-психиатр...

Как хорошо, что она не закричала в золотой рот «Бычки, Бычки!» или, чего доброго, не заговорила в уменьшительно-ласкательной форме: «Пусть не рассказывает басенки. Пройдите с месячишко укольчики: две инъекции — под лопаточку и две — в ягодичку, подлечим ещё немного».

...Яркое, весёлое, зелёное.

До свидания, лето, до свиданья!..

Перелётные птицы растворились в октябрьской сыри, означив последние точки, а может, многоточия, за простыми предложениями сложноподчинённой юности.

За стеклом в крашенной масляной краской раме чернели деревянные электрические столбы, установленные ещё во времена правления  первой  мэрии  Вольного  города.  Между  электрическими столбами беспомощно болтались провисшие канаты-провода, на которых сушилось выстиранное дождём небо. К чёрным проводам, словно бельевую прищепку, прижало воробья. Серенький взъерошенный птах из последних сил удерживал отяжелевшее от влаги вечернее небо, сползающее на «жёлтый дом». Чёрный ворон, увозивший фальшивомонетчика из Измаила и Лёшу, пробуксовался и тяжело поехал по грязной жиже, пробиваясь к шоссе, которое вело к Централке.

Иван смотрел на заправленную грубым верблюжьим одеялом со штампом закрытого психиатрического отделения пустующую Лёшину кровать...

Спокойная улыбка блуждала по довольному лицу. Словив на себе внимательный взгляд санитара, Иван скорчил привычное идиотское выражение и запричитал: «Дайте закурить или убейте меня! Я — Иван-Болван-Таракан!.. А ты — сука, вологодский конвой, сволочь бесчеловечная. Да не пялься по сторонам, одни мы...»

"Дай закурить! Дай! Дай!..» — снова просил Иван. Над его головой в пластмассовой радиоточке звенел глубокий голос Аллы Борисовны Пугачёвой:

«За окном сентябрь провода качает,

за окном с утра серый дождь — стеной»...

Сентябрь провода качает,

Ноябрь провода качает.

... провода качает,

Январь ...качает.

Февраль...

_______

1 Блатной язык.

2 Косивших под невменяемых.

3 Продавщица рыбы с Одесского привоза, персонаж из повести Катаева

 

 
К разделу добавить отзыв
реклама
Все права принадлежат автору, при цитировании материалов сайта активная ссылка на источник обязательна